Русская душа и радость страдания

 

Непостижимая русская душа только с виду загадочная, некоторые ее характеристики, например, радость страдания вырабатывалось великим горем многочисленных войн.

Русский народ имеет склонности к меланхолии. Причиной этого является серия потрясений и катастроф с начала истории страны. Потому что русская история была отмечена многими ужасами – от татарского ига, до Великой Отечественной войны. Ужасы национальной истории заставили людей глубоко погрузиться в страдания.

Русская душа и желание страдать

Начало Симфонии № 6 Петра Ильича Чайковского похоже на стон глубоко отчаявшегося человека. Премьера произведения состоялась в 1893 году, всего за несколько дней до внезапной смерти композитора. Вокруг смерти Чайковского возникли многочисленные предположения и теории заговора: от холерной инфекции до самоубийства многие вещи кажутся возможными. Его последняя симфония “Патетическая”, заканчивается так же мрачно, как и начинается, и придает трагическую ноту концу Чайковского.

Жизнь русского композитора обычно описывается как неудачная. Причиной для этого являются изучение права родителей, безрадостная работа на государственной службе, а также его трудное начало в качестве композитора в материальном и художественном отношении, но, прежде всего, его гомосексуализм, который он должен был хранить в тайне в России в то время. По сравнению с другими биографиями художников 19-го века, страдания Чайковского не кажутся чрезмерными. В конце концов, он вырос в благополучной, защищенной среде и нашел в своей жизни людей, которые хотели и могли его поддержать. Тем не менее, его музыка несет в себе мрачный характер, который формирует русскую культуру в целом.

Думается, что самая важная духовная потребность русского народа — это необходимость страдать всегда и непрерывно, везде и во всем.

Тоскою и страданием, кажется, народ всегда был заражен. Поток страданий течет через всю его историю; это происходит не только от внешних ударов судьбы, но и в глубине сердца людей. Русский народ как бы наслаждается своими страданиями.

Федор Достоевский в 1873 году в своем «Дневнике писателя» подвел итог этой странной характеристике своих соотечественников. Он неоднократно делал страсть россиян к несчастью предметом своих романов. Другие соотечественники Достоевского также обращались к русской тоске в своих текстах. Например, поэт Владимир Маяковский, покончивший жизнь самоубийством в 1930 году в возрасте 36 лет, признался, что видел много более богатых и красивых стран, но ни в одной из них не было сопоставимых страданий.

Западные авторы также испытывали сильное увлечение загадочной тоской россиянами. Райнер Мария Рильке, например, была глубоко впечатлена страданиями славянской души и, восхищаясь русской природой, даже на время надевала русский костюм. Но были и критические голоса. Американский славист Даниэль Ранкор-Лаферриер недавно выразил себя довольно презрительно. В своей книге 1995 года он заклеймил русскую душу как рабскую душу и связал культ страданий с моральным мазохизмом. Критика Ранкор-Лаферриера отражает американское мышление, в котором само собой разумеющееся является стремление к индивидуальному счастью.

Чем объясняется приверженность такому пути страдания? Похоже, это типично русский феномен. В далеком прошлом России население имело многочисленные возможности практиковать страдания.

Историческая судьба русского народа была несчастной и полной страданий. Его история наполнена потрясениями, катастрофами и внезапными изменениями основного характера собственной цивилизации страны.

Русский философ Николай Бердяев интенсивно занимался менталитетом соотечественников в своих трудах. Для него ее склонность к меланхолии — результат исторических событий с начала России. Такие слова, как “Татарское иго”, «Иван Грозный», “Смутное время”, “Реформы и войны Петра первого”, “Отечественная война 1812 года” или «Первая мировая война», “Революция 1917 года”, “Сталинские репрессии”, “Великая Отечественная война”, “Развал СССР” дают представление о катаклизмах русского прошлого.

Какими бы ни были ужасы отечественной истории, русские писатели всегда проявляли солидарность с самыми бедными и самыми несчастными в стране. Солидарность власти и общества во многой степени спасало Россию от неминуемой гибели.

Личные судьбы русских авторов отразились на их творчестве. Литература страдания возникла из страданий литераторов. Кроме того, интеллектуальная элита страны все больше отождествляла себя с обычным населением в 19 веке и стала ее рупором. Русская литература, однако, также подчеркивала темные, гнетущие аспекты русской жизни, такие как средневековое Сказание о полке Игореве. Там чрезвычайно впечатляет мучительная жалоба княгини Ярославны, которая поглощена отчаянным беспокойством за своего мужа Игоря. Меланхоличный тон также формирует русскую музыку, раскрывая склонность к страданию русского менталитета.

“Машина просвистывает вместе со мной. Мой кучер поет песню, одного из многих задумчивых мудрецов. Любой, кто знает русские народные песни, должен признать, что все они указывают на горе. Почти все мелодии этих песен звучат в миноре.

Во время своих путешествий по России в конце 18-го века просветитель Александр Радищев заметил печаль народных песен. Он также отметил необычайную грубость общих манер: на повестке дня были драки, безудержное насилие, варварство. Лев Толстой также был возмущен этой характеристикой своих соотечественников после того, как он вернулся из долгой поездки за границу в Россию в 1857 году. Он рассказал, как ему было трудно привыкнуть ко всем ужасам, которые формировали русскую жизнь. Он видел своими глазами, как люди унижают, мучают и почти бьют друг друга даром.

Радищев и Толстой были не единственными, кто жаловался на увлечения страданием соотечественников. Русский менталитет, похоже, характеризует не только стремление к собственным, но и стремление сострадать чужим людям. Писатель Василий Гроссман также отметил эту странную двойственность в характере русских революционеров.

“На протяжении всей истории русского революционного движения черты обращения к людям – мягкость и готовность принять страдание … – смешивались с прямо противоположными … чертами – с презрением и безжалостностью к человеческим страданиям”.

По мнению Гроссмана, русскими революционерами была не только любовь народа, которая всегда повторялась. Он видел одну причину беспощадности восстаний в тысячелетнем прошлом России, которое характеризовалось постоянным беспощадным угнетением.

Фактически, многочисленные сообщения европейских путешественников в Россию, начиная с 16-го века, рисуют гнетущую картину великой страны: деспотизм и варварство.

Француз Астольф де Кюстин путешествовал по стране в 1839 году, он создал мрачную картину России и осудил как общую отсталость, так и варварские манеры. Де Кюстин был также поражен фатализмом, с которым люди пережили свои плачевные обстоятельства. Спустя почти столетие после де Кюстина его соотечественник, французский дипломат Морис Палеолог, был поражен терпимостью русских:

“Одной из моральных черт, которую я вижу снова и снова среди россиян, является их склонность быстро поддаваться, их покорность склоняться к несчастью. Часто они даже не ждут, когда будет принято решение: им достаточно предвидеть это, чтобы немедленно следовать ему. Они подчиняются этому и адаптируются к нему заранее, так сказать”.

Русские страдания пассивны и не оказывают сопротивления. Немецкий невролог и психотерапевт Хамид Песешкян, который долгое время практиковал в России в 1990-х годах, обнаружил, что российские пациенты гораздо чаще принимают сложную судьбу, чем другие, и реже принимают меры для решения своих проблем. Россия воспитывала терпимость на протяжении всей своей истории. С известным героем романа Ивана Гончарова «Обломов» русская судьба завершается полной летаргией. Пассивность и леность Обломова мешают ему реализовать свои мечты и идеалы.

Русская мокрота, которую Гончаров поднял в своем романе, кажется избавлением от ответственности за свои действия. По крайней мере, так объяснил Николай Бердяев, который отрицал, что россияне понимают, что человек, которому повезло, был кузнецом. В этом контексте раскрывается русский язык, который также описывает преступника как “несчастного”, освобождая его от ответственности за свои действия, списывая все на внешние обстоятельства.

Но если преступник считается несчастным, какую роль играет жертва, жертва преступления? – Аура мученика окружает его в амбивалентной российской системе ценностей: особенно, когда он без сопротивления сдается своей беде. Искусство толерантности имеет образец в русской истории у Петрова Авакума. Протопоп и вождь древнерусских верующих были жестоко преследование как противник московского патриарха Никона, изгнан в Сибирь и окончательно сожжен на костре в 1682 году. Его мемуары являются свидетельством необычайного пути страдания и его готовности идти до конца. Он призывал перед смертным одром страдать ради Христа, что все происходит при содействии Бога!

Русская душа и ее страдания не раз приводила к фатальным последствиям, когда народ желал избавиться от гнета. В этой ужасной свободе ума, в этой способности удивительно оторваться от земли, от повседневной жизни, от истории, сжечь все свои корабли, порвать со своим прошлым во имя неизвестного будущего. Когда приводится в движение механизм очищения, смешивается все — хорошее и плохое, правду и ложь, мудрость и безумие.

Объяснительная модель русского духа Дмитрия Мерешковского примиряет противоречие, которое, кажется, отделяет судьбу россиян от их склонности к фанатизму. Мерешковский, однако, не критиковал своих соотечественников в своей работе. Напротив: писатель отвергал западный интеллектуализм и считал русский дух, связанный с восточным мистическим мышлением, превосходящим.

Дуализм души и разума всегда играл важную роль в русской культуре и менталитете. В образе русской души всегда было что-то загадочное. Многие политики и философы Запада признавали существовании русской души, но не хотели позволить себе ее понять из-за ее противоречия. Загадочная, страдающая русская душа дает народу чувство превосходства, по крайней мере, в этой области русские опережали прогрессивный Запад.

Даже интеллектуальная элита страны в значительной степени отвергла рационализм западного стиля. Поэт Федор Тютчев думал, что его страна непостижима, в это можно было только поверить. Таким образом, считается, что вера обладает большей способностью знать, чем ум. Со времен Тютчева этот мотив повторялся русскими писателями как мантра и неоднократно менялся. Загадочная природа души помогает терпеть страдания еще более терпеливо и верить в ее высший смысл.

Истинная свобода души возникает только благодаря полному ей подчинению. Такое состояние часто называют четвертым измерением ментального существования. На самом деле, русский страх перед счастьем стоит на пути к этой свободе души. В своем романе «Отцы и дети» Иван Тургенев заставляет свою героиню Анну Одинцову бороться с неспособностью наслаждаться счастливыми моментами: все прекрасное и приятное выглядит как намек на неизвестное счастье, говорит она.

Эту типичную российскую защиту от всех благоприятных моментов в жизни можно также найти в комедиях Антона Чехова. Их юмор обычно раскрывает жестокую реальность более беспощадно, чем судебный процесс. Однако печаль героев Чехова часто несет надежду на будущее счастье.

Принцип надежды — это четвертое измерение души

Русская душа должны страдать, потому что только в преданности страданию есть возможность преодолеть его? На самом деле, русская душа, ее страдания никогда не заканчиваются таким образом — счастливое будущее всегда начинается завтра. В страдании только что пережитого момента сознание будущего исцеления души прорастает скорее как сладкая иллюзия, чем как пророчество.

Review Title
  • 8/10
    Оценка 1 - 8/10
  • 4.6/10
    Оценка 2 - 4.6/10
  • 6.8/10
    Оценка 3 - 6.8/10
  • 9/10
    Оценка 4 - 9/10
7.1/10

Summary

Пожалуй любая оценка хороша в этом случае, потому что загадочная русская душа живет сама по себе, удивляя и убивая наповал. Пока еще русскую душу ни кто не описал внятно, а главное — коротко.

Отправка
User Review
0 (0 votes)